devol (_devol_) wrote in su_industria,
devol
_devol_
su_industria

Categories:

Е.А. Осокина. "В тисках социалистической торговли" - I



Начинаю публикацию ряда отсканированных статей из сборника "Россия НЭПовская. Исследования", М., 2002. Сегодня хочу представить участникам и читателям сообщества возможность познакомиться со статьей Е.А. Осокиной "В тисках социалистической торговли" (Глава XIII сборника, стр. 403 - 418). Сам автор, Е.А. Осокина, наверное, известна многим по своему исследованию "За фасадом "сталинского изобилия. Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927-1941". М., 1998.

Статья из сборника, насколько я знаю, еще не выкладывалась в Интернете. Материал важен для понимания ряда условий, в которых начиналась советская индустриализация, в том числе характера формирования планово-распределительной системы и карточного снабжения. Цифры после некоторых предложений означают ссылки. Список ссылок находится в конце поста. Поскольку статья целиком в рамки поста не уместилась, выкладываю ее в двух частях.

Глава XIII. В ТИСКАХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ ТОРГОВЛИ

Возврат товарного дефицита

1926-й год стал последним благополучным нэповским годом. Со следующего года пошло быстрое ухудшение продовольственной и общей товарной ситуации в стране. Перебои с продовольствием начались еще весной 1927-го года. Причиной стали паника и нездоровый покупательский ажиотаж населения, вызванные разрывом дипломатических отношений с Великобританией, а также событиями в Китае. Правительство речами и действиями подогревало «военную тревогу», так как она прекрасно служила обоснованием необходимости ускоренной индустриализации1. В течение лета продовольственные трудности постепенно охватывали всю территорию страны.

Установка на форсирование индустриализации и связанный с ней кризис хлебозаготовок 1927/28 года резко ухудшили положение на внутреннем рынке. Хлеб всегда являлся основным продуктом питания в России и в связи с начавшейся индустриализацией его расходы у государства резко возросли. Города вступили в индустриальный бум, вопреки всем расчетам быстро увеличивалась численность городского населения. Городскому населению, занятому в промышленном производстве, необходимо было гарантировать снабжение дешевым хлебом через кооперативы. Возрастали расходы хлеба и по военному ведомству. Кроме того, пытаясь стимулировать развитие отечественной сырьевой базы, правительство вело пропаганду среди крестьян в районах технических культур, чтобы они не сеяли хлеб для собственного потребления, а максимально увеличивали посевы хлопка, льна, табака и т.п.2 При этом правительство брало на себя обязательство дешево и вдоволь снабжать хлебом поставщиков промышленного сырья. На государственном обеспечении также находилась и сельская беднота — социальная опора партии в деревне. Также нужно было наращивать и экспорт продовольствия — основной источник валюты для импорта машин и технологий, необходимых первенцам пятилетки. Зерно же исконно являлось одной из главных статей российского экспорта.

Индустриализация нуждалась в хлебе. Однако хлебозаготовки шли не так быстро, как того желало руководство страны. Первый поток хлеба на государственные и кооперативные заготовительные пункты в конце лета — начале осени 1927 года, поступавший от остро нуждавшихся в деньгах бедняков и маломощного середнячества, быстро иссяк. Крепкое середнячество и зажиточные, выплатив денежный налог государству за счет продажи продуктов животноводства и технических культур, либо придерживали хлеб, либо продавали его частнику, который давал хорошую цену. С октября 1927 года темпы хлебозаготовок угрожающе снизились.

По сведениям ОГПУ, с конца октября 1927 года в связи с плохим ходом заготовок продовольственная ситуация в промышленных районах заметно ухудшилась. Перебои с хлебом в городских магазинах приводили к повышению цен на рынке. Удорожание зерна, которое кормило не только людей, но и служило кормом для скота, вызывало рост цен на продукты животноводства. Началась цепная реакция всеобщего повышения цен, и 1927/28 год стал первым годом их резкого скачка3.

Товарный дефицит в стране обострялся эмиссиями и ростом денежных доходов населения. В 1927/28 году зарплата на промышленных предприятиях вместо запланированных 7,2% выросла на 10,5%. При слабом росте производства товаров увеличение денежной массы в обращении вело к быстрому прогрессированию инфляции. Вместо ожидаемого укрепления рубль терял покупательную способность4. Резкое подорожание товаров на рынке породило ажиотажный спрос в кооперативах, где государство искусственно поддерживало низкие цены. В результате трудности с хлебом дополнились перебоями в торговле другими продуктами питания. Даже в Москве, которая снабжалась лучше других городов, хроническими стали очереди за маслом, крупой, молоком, перебои с картофелем, пшеном, макаронами, вермишелью, яйцами, мясом5. Поползли слухи о скорой войне, продаже всего хлеба за границу в уплату долгов иностранным государствам или же в качестве откупа хлебом за убийство консула в Одессе, о голоде и перевороте. Недовольство росло, активизировались антисоветские настроения.

Материалы ОГПУ сохранили характерные высказывания тех лет: «Коммунисты чувствуют приближение войны и поэтому весь хлеб попрятали». «Откупаются хлебом от войны с Англией». «Не может быть, чтобы хлеба не было. Дали бы нам винтовки, мы бы нашли хлеб». «Сами не могут торговать и частникам не дают, а еще воевать думают»6.

В декабре 1927 года снабжение промышленных районов продолжало ухудшаться. Очереди, давка, скандалы в магазинах становились обычным явлением. По словам одной женщины: «Как подумаешь идти в кооператив, так сердце замирает. Того и смотри, раздавят». На рабочих собраниях доклады правлений кооперативов встречались враждебной критикой и категорическими требованиями улучшить снабжение. Появилась угроза забастовок7. В деревнях крестьяне, имея запасы хлеба, пока не страдали, за исключением бедняков, для которых хлеб поступал из государственных фондов.

Срыв хлебозаготовок и ухудшение продовольственного снабжения промышленных центров напрямую угрожали индустриальным планам руководства страны. В конце декабря 1927 года, когда до распутицы и, следовательно, до конца хлебозаготовок оставалось 2—3 месяца, Политбюро ЦК приняло директиву «О хлебозаготовках»8. Это была программа экономических мер в борьбе за хлеб. Вопреки складывающимся в историографии новым стереотипам, архивные документы свидетельствуют, что вначале руководство страны попыталось вначале взять хлеб у крестьян не силой.

Прежде всего, Политбюро категорически отказалось повысить заготовительные цены, положив конец даже тем единичным случаям, когда по специальному разрешению Наркомторга СССР заготовка зерна шла по рыночным ценам. Директива Политбюро недвусмысленно гласила: «Считать недопустимым повышение хлебных цен и воспретить постановку этого вопроса в печати, советских и партийных органах».

Отказавшись повысить закупочные цены, Политбюро решило взять зерно в обмен на промышленные товары: сдаешь хлеб государству — получи квитанцию на покупку промышленных товаров. При полупустых сельских лавках эта мера могла стимулировать хлебозаготовки. В соответствии с директивой Политбюро 70—80% имевшихся в стране промтоварных фондов направлялось в хлебные районы «за счет оголения городов и не хлебных районов». Снабжение района промтоварами ставилось в зависимость от сдачи хлеба, коэффициенты снабжения районов стали показателями их «хлебной важности»9. Решение о переброске товаров в деревню было секретным, поскольку оно вело к ухудшению рабочего снабжения.

Поступление товаров в деревню оживляло заготовки, но радикальных изменений не произошло. Дефицит корректировал планы Политбюро. Государство не располагало достаточным промтоварным фондом для снабжения сдатчиков хлеба. Так, например, в январе 1928 года, в начале кампании по переброске товаров в деревню, нарком торговли Микоян разрешил местным торготделам и наркомторгам республик продавать дефицитные товары без ограничения, на всю стоимость сданного крестьянами хлеба10. Колхозы также могли получить дефицитные товары в неограниченном количестве в обмен на сданные государству излишки. В результате хлебозаготовки стали принимать характер прямого обмена товаров на хлеб. Сдаваемый хлеб почти полностью оплачивался товарами. Такая практика грозила быстрым истощением скудных товарных фондов. Дефицит требовал бережного обращения с ними. Буквально через неделю, 14 января 1928 года, Политбюро положило этому конец. В циркулярной телеграмме оно указало, что за зерно нужно платить деньгами, а товары выдавать только на часть денег, полученных крестьянами за сдачу зерна11.
В той же телеграмме Политбюро требовало продавать промтовары в первую очередь тем, кто сдавал хлеб в данный момент. Таким образом, бедняки и маломощное середнячество, ранее сдавшие хлеб государству, оставались с бесполезными квитанциями на руках. Так Политбюро ухудшило положение сельской бедноты, которая за свою поддержку власти рассчитывала на государственный патернализм. «Советская власть боится кулаков»,- вынесла свой вердикт беднота. Недовольство маломощных порождало комбедовские настроения и готовность поддержать репрессии. Так в деревне закладывалась социальная база грядущей сплошной коллективизации и раскулачивания.

Товарный дефицит являлся не единственной причиной провала экономической программы Политбюро. Бюрократическая волокита при разработке планов снабжения деревни, многозвенность и неповоротливость кооперативной торговли, плохая работа транспорта не позволили быстро перебросить товары на места. Перевозка больших партий грузов сопровождалась неразберихой и огромными потерями. Отчеты свидетельствовали о том, что товар давно отправлен, но к месту назначения он поступил с большим опозданием. Об этом, в частности, свидетельствуют сводки ОГПУ. В январе 1928 года в разгар кампании по переброске товаров в деревню, они пестрели информацией о жалобах на отсутствие товаров для крестьян, сдавших продукцию государству. По этим сводкам, «недостаток промтоваров принял в деревне характер самого больного вопроса»12.
Переброска товаров в деревню тормозилась также финансовой слабостью кооперации, которая часто не имела денег, чтобы выкупить прибывшие товары. Крестьяне-пайщики, сытые зряшными посулами, неохотно давали авансы кооперации. Вот только один из случаев: на собрании пайщиков Вознесенского кооператива было объявлено, что мелитопольский райпотребсоюз получил 40 вагонов мануфактуры, но чтобы взять их требуется внести аванс в 1000 рублей наличными или же зерном. Таких денег у кооператива не было. Крестьяне же отказались авансировать деньги, не имея воочию товаров.

Один из выступивших середняков заявил: «Довольно нас дурить. Десять лет дурите, Вы привезите нам мануфактуру и мы пойдем посмотрим и тогда будем покупать, а не выдуривайте какие-то авансы. А то, продай хлеб, внеси аванс, а тогда получится, что рубль пшеничка, а триста рублей бричка. Все равно пшеничку не выдурите»13.

Товары оставались лежать на станции или уплывали к частнику за взятки. К слову сказать, увеличение паевых взносов кооперации, являлось одной из мер, предусмотренных директивой Политбюро «О хлебозаготовках». Это была попытка финансово укрепить кооперативы за счет пайщиков.

Провал кампании по переброске товаров в деревню имел и другие причины. Политбюро упустило время, значительная часть хлеба уже ушла к частнику. Представителям власти крестьянин объяснял это просто: «Не знал, что на рынок везти запрещено». Да и, как признавал Микоян на июльском пленуме 1928 года, расчеты Политбюро относительно запасов хлеба в деревне оказались завышенными. Кроме этого, основными держателями хлеба к концу заготовительной кампании оставались зажиточное крестьянство и крепкое середнячество, а тех не интересовал тот дешевый ширпотреб, который государство направляло в деревню. Они стремились покупать строительные материалы, машины и потребительские товары высокого качества, которых отечественная промышленность практически не производила. Поэтому поступление товаров слабо изменило позицию зажиточных крестьян — основных держателей зерна.

Еще одной причиной неудач экономической кампании стало обесценение денег — неизбежное следствие товарного голода и обильной эмиссии. Крестьяне, может быть, и не отказывались бы покупать товары за деньги, но не в обмен за хлеб. Истинная ценность денег и хлеба была им хорошо известна: «Есть хлеб — есть и деньги», «Я хлеб продам, а что я буду делать с деньгами, когда на них ничего нельзя купить. Пусть лучше хлеб лежит»14. В начале 1928 года Политбюро предприняло попытку облегчить крестьянскую денежную кубышку и тем самым заставить их продавать зерно. Программа экономических мер — директива «О хлебозаготовках» требовала от Наркомфина взыскать все задолженности с крестьянства. Состоялись массовые кампании по сбору недоимок, распространению государственных займов, кампания по самообложению15. Естественно, что добровольно отдавать деньги никто не хотел и не собирался: «Если силой — берите корову, если добровольно — идите к черту!» — так крестьянин встречал сборщиков16. Кампания по выкачке денег из деревни хотя и пополнила госбюджет, но на ход хлебозаготовок повлияла слабо. Основные держатели денег и хлеба, зажиточные и середнячество, как правило, недоимок не имели. Бедняки и маломощные середняки, те, у кого были задолженности по выплате налогов и сборов, не имели ни денег, ни хлеба.

Вытеснение частного торговца

Экономические меры в битве за хлеб не приносили желаемого результата. Не исключено, что их эффект сказался бы позже, но руководство страны не считало возможным ждать. С конца декабря 1927 года, почти одновременно с экономическими мерами, начались репрессии. Они прокатились по стране двумя волнами. Их первыми жертвами стали частные торговцы, заготовители и скупщики, а затем, с конца января 1928 года и крестьяне, державшие хлеб.

Массовые репрессии явились результатом стремления власти быстро получить хлеб и безуспешных попыток выиграть соревнование с частником на экономическом поле. Частное предпринимательство по заготовке, продаже хлеба и других товаров, представляло собой огромный и сложный механизм, который работал вне контроля правительства по законам рынка. Главным козырем частника были более высокие заготовительные цены, нежели у государства. Он уводил товар «из-под носа» государственных органов. По словам заместителя председателя ОГПУ Ягоды, в октябре 1927 года на кожевенном рынке частник давал цену, которая на 50—100% превышала государственную, на шерстяном рынке — на 200%. Аналогичным было положение на мясном и зерновом рынке17.
Но частник «бил» государство не только ценами. Быстрота и оборотливость представляли важные преимущества частника на фоне бюрократии и неразберихи в действиях государственных органов. Руководство страны хотело получить хлеб, а вместе с тем крестьяне часами, порой сутками, простаивали у ссыпных пунктов, чтобы сдать его государству. Бюрократический аппарат мог гонять крестьян с одного ссыпного пункта на другой, из района в район. Частник же действовал без волокиты, через агентуру скупал зерно по деревням и рынкам, перемалывал в муку (частные заготовители нередко являлись совладельцами мельниц) и отправлял торговцам. Те продавали товар по высокой цене, а деньги вновь пускали на заготовительный рынок. Скупкой хлеба занимались и зажиточные крестьяне. Кроме того, огромное количество «простых» граждан — неистребимых мешочников, также небольшими партиями скупали хлеб, сами перевозили его или же отправляли ящиками по почте под видом вещей.

Государство пыталось ограничивать частника экономическими мерами: регулировало и ограничивало перевозки частных грузов, повышало тарифы, налоги, запрещало повышать установленные для заготовок (конвенционные) цены. Однако неповоротливой бюрократической государственно-кооперативной машине было трудно успешно соперничать и контролировать всю эту безбрежную крупную и мелкую деятельность. Конкуренция разворачивалась явно не в пользу государства, хлеб уходил в закрома частника.

Частник активно действовал и на потребительском рынке. Существовали легальные пути получения товара: собственное производство, мелкооптовая закупка товаров у госпромышленности, скупка продукции у кустарей и прочее. Кроме того, частный торговец находил множество нелегальных путей выкачивать товар из государственной и кооперативной торговли: за взятки получал товар из под прилавка, через подставных лиц использовал паевые кооперативные книжки (настоящие и липовые), скупал товары у членов кооперативов. В очередях у магазинов всегда толкались агенты частных торговцев из нанятых безработных. Частник также скупал у крестьян талоны о сдаче хлеба, которые давали право на покупку промтоваров.

На рынке частник продавал свой товар втридорога, полученные барыши вновь пускались в оборот. Правительство пыталось сбить доходы частника и прекратить разбазаривание скудного и столь необходимого для обеспечения заготовок товарного фонда. Сокращалось снабжение частных производителей и торговцев сырьем и продукцией промышленности. Было запрещено «взвинчивать» цены, превышать, так называемые, лимитные цены, установленные государством для продажи промышленных товаров18. Но закон не останавливал предприимчивых дельцов в условиях товарного голода, идеальных для получения барышей. В результате, частник отбивал у государства денежные, сырьевые, товарные ресурсы, наживался на просчетах и слабости государственно-кооперативных органов. Он обеспечивал потребителя, а не нужды индустриализации. Чем успешнее действовал частник, тем сильнее становилось желание расправиться с ним силой. Экономическая несостоятельность обращала в сторону внеэкономических методов, насилия.

Массовые репрессии против частника, проводившиеся в 1927/28 году, были детищем не только Политбюро, а явились результатом санкций сверху и самочинных действий местных властей. В октябре 1927 года ОПТУ обратилось в Совнарком с предложением «об оказании репрессивного воздействия на частников, срывающих заготовку продуктов и снабжение населения по нормальным ценам». При этом ОГПУ информировало, что на мануфактурном рынке из-за остроты положения «административные мероприятия» уже начали проводиться19. В то же самое время, как свидетельствуют сводки ОГПУ, пессимизм и пораженческие настроения все более охватывали местное руководство, которое отчаялось получить хлеб у крестьян в добровольном порядке. Исчерпав просьбы и уговоры, местные власти стихийно переходили к мерам общественного воздействия. По мере ухудшения хода заготовок и усиления нажима со стороны Москвы выполнить план во что бы то ни стало, у местного руководства зрела готовность перейти к откровенным репрессиям. Начинались обыски и изъятие хлеба, возрождались заградительные отряды, которые задерживали крестьян, когда те, недовольные государственными ценами, пытались увезти хлеб с приемных пунктов назад, домой. В адрес Политбюро, ОГПУ, Совнаркома, Наркомторга шли просьбы от местного руководства разрешить «административное воздействие на кулаков, хотя бы в виде арестов наиболее крупных держателей хлеба»20. Комбедовские настроения бедняков усиливал этот нажим. Таким образом, почва для репрессий была подготовлена к моменту, когда ОГПУ с санкции Политбюро начало проводить массовые аресты и конфискации.

Массовые репрессии начались в конце декабря 1927 года кампанией арестов частных заготовителей и торговцев вначале на хлебофуражном, затем мясном, кожезаготовительном и мануфактурном рынке21. Кампания прошла всестороннюю подготовку, местные органы ОГПУ по заданию экономического управления ОГПУ провели агентурную разработку и сбор сведений, составили списки лиц подлежащих аресту. Крупные предприниматели предназначались для передачи в руки Особого совещания коллегии ОГПУ, мелкие — в руки прокуратуры. Дознание длилось, как правило, несколько дней. Меры наказания пока были относительно мягкими по меркам 1930-х годов — лишение свободы от месяца до 5 лет, конфискация имущества и запрет вести торговлю в течение пяти лет.

Частник пробовал маневрировать. Пользуясь тем, что репрессии в регионах проводились не одновременно, а последовательно, он перебрасывал хлеб в районы, где в данный момент не было репрессий; оставлял купленный хлеб на хранение у крестьян с обязательством возвращения по первому требованию; направлял капиталы на рынки других культур. Но, несмотря на маневры, частник понес большие потери, склады продуктов деньги, золото оказались в руках ОПТУ и Наркомфина. По сообщениям ОГПУ, к концу апреля 1928 года было арестовано 4930 человек (торговцы и кулаки), скупавшие хлеб и 2964 человека на кожевенном рынке22. Донесения содержали сведения, что «нервное настроение» среди частников и споры о том, продолжать ли торговать, сменились определенным решением закрывать торговлю. Частник стал уходить с рынка.
Вторая волна массовых репрессий, на этот раз против кулаков и середнячества, державших хлеб, началась во второй половине января. Ее жертвами стали также крестьяне, которые после арестов частных заготовителей и торговцев начали скупать хлеб. Санкцией на проведение массовых репрессий стала телеграмма Политбюро от 14 января 1928 года. Она легализовала и подтолкнула стихийно начавшиеся на местах репрессии против крестьян23.

Социальная ситуация в деревне обострилась. Бедняки поддерживали экспроприации, получая за содействие хлеб от государства и наживаясь на грабеже. Кулак мстил тем, кто участвовал в конфискациях. Спец-сводки ОГПУ свидетельствуют о взлете антисоветских настроений в деревне, распространении листовок и волнениях. Однако аресты и конфискации сделали свое дело — хлеб пришлось сдавать.

Развал потребительского рынка

Та «битва за хлеб», которая велась в 1927/28 году, имела те последствия для потребительского рынка, что хлебный рынок стал первым разрушенным рынком, а первые карточки — хлебными. В результате репрессий и конфискаций, по меньшей мере, на треть сократился один из важнейших источников снабжения населения — частная патентованная торговля. Одни боялись торговать, другие уже не имели товара. По словам Микояна: «Отвернули голову частнику. Частник с рынка свертывается и уходит в подполье, в фиктивные кооперативы, а государственные органы не готовы его заменить». Кто-то на июльском пленуме 1928 года вторил ему: «Написано «Чайная купца такого-то», а остального нет. Ничего больше нет. Лавочек больше нет никаких». Появилось даже специальное слово — «пустыни», для обозначения районов, из которых частный торговец ушел, а государственно-кооперативная торговля отсутствовала24.

Конфискации и репрессии сократили и ресурсы крестьян, что подрывало их самообеспечение и крестьянскую торговлю. Начался процесс превращения миллионов производителей, которые исконно обеспечивали себя сами и кормили город, в потребителей государственных запасов. Пошла миграция сельского населения в город за продуктами. В результате складывалась ситуация, когда фактическая выпечка хлеба в городах росла и превышала нормальную потребность постоянного городского населения, но хлеба не хватало. Грустным пророчеством прозвучали на июльском пленуме 1928 года слова Микояна: «Внутри крестьянства хлебный оборот громаден по своим размерам. Громаден. Больше, чем наши заготовки. Закрывать местный хлебный оборот - значит брать на себя громадные обязательства по снабжению нового распыленного круга потребителей, что совершенно невыполнимо и что никакого смысла не имеет»25.

Но именно это и произошло: развал крестьянского самоснабжения и внутреннего товарооборота начался. Рушились основы, на которых покоилось относительное благополучие нэпа. В борьбе с частником и рынком руководство страны зашло дальше, чем планировало. Как признался на июльском пленуме Микоян, Политбюро перед началом заготовок 1927/28 года рассчитывало на частную торговлю в снабжении населения, предполагало сохранить местный товарооборот и частника. Он должен был обеспечивать пятую часть снабжения хлебом, до трети снабжения мясом. На деле же, сетовал Микоян, слишком сильно нажали на частника. Например, доля частника в мясной торговле снизилась до 3% вместо ожидаемых 20—30%26.

Миллионы людей утратили привычные источники снабжения и становились потенциальными покупателями в государственно-кооперативной торговле. Однако ее состояние оставляло желать много лучшего, особенно тяжелым было положение с хлебом. План хлебозаготовок выполнен не был. Государственные заготовители уговорами и силой собрали 11 млн тонн зерна, что было меньше, чем в прошлом 1926/27 году27. Заготовленного хлеба не хватило даже для снабжения «плановых потребителей», находившихся на обеспечении государства (армия, жители индустриальных городов, беднота, сдатчики технических культур). На апрельском пленуме 1928 года Микоян признался, что у государства был большой перерасход хлеба28. Правительство не только не смогло в тот год экспортировать хлеб, его вывоз сократился на 110 млн пудов, но даже не дотянув до нового урожая, импортировало к 1 июля 1928 года 15 млн пудов пшеницы29.

Примечания

1 См. об этом: Симонов Н.С. Крепить оборону Страны Советов («Военная тревога» 1927 г. и ее последствия) // Отечественная история. 1996. № 3; Сагт Е.Н., Davies R.W. Foundations of a Planned Economy. 1926—1929. Vol. 1. New York, 1971. P. 698—700; также сводки ОГПУ о продовольственном положении в стране летом — осенью 1927 года (ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 385, 386, 388).
2 Государство не случайно стимулировало отечественное производство технического сырья, поскольку промышленность работала на импортном сырье. Например в 1928 году на ввоз хлопка было потрачено 150 млн рублей, на ввоз шерсти — 70 млн, кожсырья — 40 млн золотом. Дальнейшее развитие промышленного производства требовало еще более существенных расходов. Между тем валютные ресурсы в были ограничены, страна остро нуждалась в собственной сырьевой базе. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 514. Л. 23).
3 В 1925—27 годах хотя цены на продовольствие в частной торговле и росли, но не делали резких скачков. В 1927/28 году произошло их резкое повышение на 40% (среднегодовой индекс розничных цен на продовольствие вырос с 207 в 1926/27 году до 247 в 1927/28; индекс 1913 года = 100), а в следующем году уже на 119,8% (См.: Малафеев А.Н. История ценообразования в СССР (1917—1963). М, 1964. С. 401).
4 РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 6. Л. 4—8.
5 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 388. Л. 365, 398.
6 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 385. Л. 428—442; Д. 386. Л. 45—84.
7 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 386. Л. 1—44.
8 Принята 24 декабря 1927 года (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 666. Л. 10—12).
9 РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 65. Л. 202.
1° РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 65. Л. 203, 204.
11 Протокол заседания Политбюро от 19 января 1928 года (Трагедия совет¬ской деревни. Т. 1. М, 1998).
12 Вот лишь одна выдержка: «Основная масса промтоваров, намеченная по разверстке на январь месяц, до потребителя еще не дошла. Срединная система кооперации, райсоюзы до сего времени получили незначительное количество промтоваров, но и имеющиеся промтовары недостаточно быстро передаются низовой сети кооперации (сельпо) по причине негибкости кооперативного аппарата и неурегулированности условий расчета райсоюзов и селькооперации» (ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 85. Л. 1—13, Д. 567. Л. 49).
13 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 85. Л. 7.
14 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 85. Л. 16.
■5 Последнее предполагало, что крестьяне должны добровольно облагать себя довольно большим налогом (20—50% от сельхозналога), который должен был пойти на социально-культурное благоустройство деревни).
•б ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 85. Л. 216.
17 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 567. Л. 1—4.
18 Еще в 1926 году была принята известная 107 статья УК, которая предусматривала тюремное заключение и конфискацию имущества за действия, ведущие к повышению цен. До времени эта статья активно не использовалась, с началом же массовых репрессий против частника она быстро пошла в оборот.
19 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 567. Л. 1—9.
20 ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 567. Л. 54.
21 Наиболее ранние из найденных сведений о проведении массовых репрессий пришли из Курской губернии в конце декабря 1927 года. Однако, в подавляющем большинстве регионов репрессии начали проводиться в январе 1928 года. Таким образом, от принятия Политбюро экономической программы борьбы за хлеб (директива «О хлебозаготовках») репрессии были отделены всего несколькими неделями (ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 567. Л. 20—563).
22 Из них осуждено Особым совещанием коллегии ОГПУ — 3497 и предано суду 3579 человек (ЦА ФСБ РФ. Ф. 2. Оп. 6. Д. 567. Л. 466).
23 «Доказано, что две трети наших ошибок по хлебозаготовкам надо отнести за счет недочетов руководства. Именно поэтому решили мы нажать зверски на наши парторганизации и послать им жесткие директивы о мерах поднятия хлебозаготовок. Второе, немалую роль сыграло то обстоятельство, что частник и кулак использовали благодушие и медлительность наших организаций, прорвали фронт на хлебном рынке, подняли цены и создали у крестьян выжидательное настроение, что еще больше парализовало хлебозаготовки. Многие из коммунистов думают, что нельзя трогать скупщика и кулака, так как это может от -пугнуть от нас середняка. Это самая гнилая мысль из всех гнилых мыслей, имеющихся в головах некоторых коммунистов. Дело обстоит как раз наоборот. Чтобы восстановить нашу политику цен и добиться серьезного перелома, надо сейчас же ударить по скупщику и кулаку, надо арестовывать спекулянтов, кулачков и прочих дезорганизаторов рынка и политики цен». (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 669. Л. 20—26).
24 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 375. Л. 11, 22, 46.
25 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 375. Л. 11.
26 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 375. Л. 11, 22.
27 См. статистику урожаев: The Economic Transformation of the Soviet Union, 1913—1945. Ed. by R.W.Davies, and S.G.Wheatcroft. Cambridge Un. Press, 1994. P. 290.
28 РГАСПИ. Ф. 17. On. 2. Д. 354. Л. 5.
29 РГАЭ. Ф. 5240. On. 18. Д. 186. Л. 81.

Продолжение следует
Tags: "Россия НЭПовская", Внутреннее потребление, Зерно, Индустриализация, Карточки, НЭП, Публикации, Сельское хозяйство, Снабжение, Цены, Экономика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for members only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments